Марк Гроссман - Веселое горе — любовь.

Потом мы беседовали о семьях, о детях, обменялись адресами, и я вышел в свистящую черную ночь, унося в сердце тепло, которое излучали вокруг себя эти милые и добрые люди.

До свиданья, Сергей Романыч и Федосья Павловна! До свиданья, голуби!

НА БЕРЕГУ СТУДЕНОГО МОРЯ

В один из мрачных майских дней, когда мокрый тяжелый снег без конца падал и падал с неба, в море уходили почти все мужчины небольшого прибрежного колхоза. Рыбаки с суровым спокойствием отплывали от берега; женщины, дети и старики торопились досказать что-то забытое в сутолоке прощания, махали руками.

Серо-зеленые волны с белыми загривками, злобно шипя, лезли на берег и, не в силах подмять его под себя, уползали назад, в бескрайнюю ширь океана. Казалось, где-то вдали они постепенно погребают под собой маленькую рыбацкую флотилию, заливая ее сверху и с боков тяжелой, как ртуть, водой.

Вот, наконец, небольшие суда совсем исчезли из вида, и только волны по-прежнему катились, поблескивая белыми гривами, шумел и шумел океан.

Люди на берегу давно разошлись. Я тоже совсем уже было собрался пойти в избу, где остановился на постой, когда заметил на мокром зубчатом выступе скалы фигуру одинокой женщины. Она сидела неподалеку от меня, обхватив широкими обветренными ладонями остро выпиравшие из-под юбки колени, и не мигая смотрела вдаль. Казалось, что женщина силится разглядеть у серого и мутного горизонта судно, на котором уплыл кто-то из ее близких.

Я не очень уверенно подошел к ней. Женщина заметила меня и молча подвинулась, освобождая краешек места, которого не достигали волны. Я поблагодарил ее и сел рядом.

Лицо женщины сразу запоминалось. Глубокие большие глаза смотрели ровно, не мигая, плотно сжатые губы и широкий,несколько выдвинутый вперед подбородок говорили о силе воли. Большие узловатые кисти рук, лежавшие на коленях, выдавали рыбачку, привыкшую иметь дело с морем, рыбой и солью: кожа на руках загрубела и потрескалась.

— Муж? — спросил я ее, чтобы начать разговор.

Она покачала головой:

— Сын.

Мы помолчали.

— А что ж не идешь домой?

Женщина не ответила. Она вынула из ватной куртки кожаный кисет и, раскрутив сыромятный ремешок, набила вересковую трубочку табаком.

— Пойдем в избу, холодно стаёт, — промолвила она, поднимаясь.

По часам уже наступила ночь, но здесь, в Заполярье, по-прежнему было светло и невысоко над морем, в сетке снега, неярко тлело солнце.

— Вот выпей маленько для знакомства, — сказала женщина, когда мы вошли в ее пустоватую, но чистую и опрятную избу. — Я тоже с тобой выпью.

Мне нравилась ее манера говорить, ее движения, неторопливые и уверенные, красота силы, исходившая от этой женщины.

Медленно выпив свой стаканчик, она заметно оживилась, посветлела, и даже морщинки перестали резко выделяться на ее лице.

Без всяких предисловий она сказала:

— Я в молодости красивая была и сильная. Одна могла большую лодку на берег вытащить. И муж мне ровня был: плечист, умен, удачлив. Ну, и красив, само собой. За некрасивого не пошла бы...

Она помолчала, глубоко затягиваясь из трубки, и неожиданно ее лицо будто судорогой свело. Казалось, женщина вот-вот заплачет. Но она продолжала свой рассказ тем же спокойным глуховатым голосом:

— Враз все точно в воду к рыбам пошло. Кузьму — мужа — и Андрея — сына старшего — возле Праги убили. Николенька — средний сынок — всю войну отслужил, домой ехал, да где-то в Польше тифом заболел и, мать не повидав, приказал долго жить. Вот остался Гришка — последний мой. Двадцатую весну ныне встретил. Все у меня в нем — и жизнь моя, и муж, и сыны — те, что не пришли материнскую старость потешить.

Выбив трубочку, сказала, растерянно улыбаясь:

— Вот сына от моря отваживаю. Сама знаю — плохо это. Но уже не могу — беда подломила. Боюсь за Гришку — не случилось бы чего.

С курорта приехал прошлым летом, чемодан новый привез. Я порадовалась: о себе маленько беспокоиться стал. А он открыл чемодан — что ты думаешь там? — голуби. Красивые, правда, голуби, сизые такие, но ведь не мальчишка же он, жениться пора.

Женщина снова набила трубочку.

— Я его корить стала, а он смеется. Потом уже серьезно говорит: «Я же понимаю, мать, отчего невесело у тебя на душе. Не знаешь ты, что́ с сыном в море: он рыбу ест или она его. Ну, вот, по совету умных людей купил я голубишек почтовых. Поучу их, однако, а потом — с собой, в море. Они оттуда тебе записки мои таскать будут».

Полгода учил Гришка птиц своих — с побережья кидал, на лодках в море увозил, и — скажи ты! — летят. Примчатся — и прямо в избу! Там, в сенках, ящик для них поставлен.

Женщина в упор посмотрела на меня и сказала:

— Сейчас вот с собой их взял, в море. Долетят, ты-то как думаешь?

— Долетят.

Она искоса поглядела на меня, и снова будто судорога прошла по ее лицу.

— Успокаиваешь старую бабу?

— Не успокаиваю. У меня у самого дома почтовые голуби.

Вскоре меня разыскали товарищи, надо было продолжать путь к Полярному. Я попрощался с Варварой Царевой — так звали эту женщину — и, пообещав заехать через две-три недели, вышел на улицу.

Мне удалось попасть в рыбачий поселок только через месяц. Немного передохнув, я отправился навестить старую рыбачку.

Дома ее не оказалось. Мальчишки сообщили мне, что бабка Варвара опять, наверно, сидит на берегу и все смотрит в море.

— Разве рыбаки еще не вернулись?

Мальчишки завздыхали и покрутили головами.

«Неужели предчувствие не обмануло старую женщину»? — думал я,торопливо шагая к морю и стараясь заранее подобрать трудные слова утешения.

Варвара сидела на прежнем месте, на скале. Она так же подвинулась, как и в прошлый раз, поздоровалась и снова перевела взгляд куда-то в серую морскую даль. Но я заметил, что смотрела она не на море, а на хмурое низкое небо, нависшее над водой.

Я вспомнил наш прежний разговор. Женщина ждала голубей! В этих голубях сейчас заключались все ее надежды на спасение сына. Она уже твердо была убеждена, что с рыбаками, с ее Гришкой, случилось несчастье.

От постоянного утомления глаза Варвары покраснели и слезились, по лицу чаще, чем раньше, пробегали судороги, вся она была напряжена, и мне казалось, что маленькая трубочка из прочного верескового корня сейчас разлетится в ее пальцах, как яичная скорлупа.

Заготовленные утешения казались теперь никчемными и бестактными, и я молчал, сознавая, что своим молчанием ухудшаю и без того тяжелое настроение Варвары.

Женщина заговорила сама.

— Погляди! — воскликнула она, живо обернувшись ко мне. — Не голуби ли?